Журнальный зал
Суббота, 10.12.2016, 23:20
Мой сайт
Главная | Регистрация | Вход
«  Декабрь 2012  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
Главная » 2012 » Декабрь » 25 » Журнальный зал
07:29
 

Журнальный зал

Клуб ЖЗ

>

ВЕЧЕР ВАДИМА МУРАТХАНОВА. СТИХИ И ПЕРЕВОДЫp>

КЛУБ “ЖУРНАЛЬНОГО ЗАЛА”. 20 ОКТЯБРЯ 2009 ГОДА



Вадим Муратханов


>

Вадим Муратханов: Очень рад видеть всех в стенах этого прекрасного зала. Я буду читать стихи разделами, а в промежутках, если будут возникать вопросы, то, может быть, будут возникать и ответы. Если помимо чтения и слушания у нас получится и общение – наверное, это будет хорошо. p>

Стихи я буду читать, в целом, в хронологической последовательности. Хотел бы начать со стихотворения “Прохлада”


ПРОХЛАДА

Лето. Людей покинули силы.
Кружку губам донести – и ладно.
Где-то там, за горами синими
ходит вдали от людей прохлада.

Ходит вдали белоснежным теленком.
И от нее получает лето
только с трудом узнаваемый голос
на пленке арычной ленты.


* * *
Удобнее иметь своим кумиром
ровесника, чтоб можно было с ним
в одну эпоху радоваться жизни
и по нему за временем следить.
Состарившись, ворчать и видеть в нем
товарища по поколенью.

А я люблю угасших звезд, сошедших
со сцены и, желательно, с земли.
Они смеются с выцветших конвертов,
и крутится пластинка, как душа.
От старости потрескивают сухо
их молодые голоса.


* * *
Сладко вишню воровать!
Вон участок над забором,
что остался не оборван.
Ты глядишь туда без сил.
Над тобой тугая мякоть,
зелень листьев, неба синь –
и тебе охота плакать.

Сладко вишню воровать,
но кончается охота.
Снова в долгую субботу
не застелена кровать.
За окошком, как привык,
тополя. А там, где память, –
сон жует сухую мякоть...


* * *
Опали листья только-только.
Но видно с улицы: уже
одна рождественская елка
горит на верхнем этаже.

Безлюдно в комнате и зябко.
Но смотрит, нарезая сыр,
нетерпеливая хозяйка
на календарные часы,

и лихорадочно считает
она бокалы для вина,
и только снега не хватает
в квадрате черного окна.


АВТОПРОБЕГ

Те дамы и мужчины,
кто ловок и богат,
шикарные машины
получат напрокат.

А нам с тобой, неброским
и подошедшим после,
достанется повозка
и низкорослый ослик.

Он двигателем хлопать
хотя и не умеет,
зато о горных тропах
понятие имеет.

Зато, услышав “трогай”,
без гаек и моста
он тронется в дорогу
в заветные места.

И в час, когда усталый
кортеж назад вернется,
наш путь к далеким скалам
едва-едва начнется.


НЕЗНАНЬЕ

Впервые над скамьей моей
слегка поскрипывает ель.
Танцует лист безумной птицей.
Впервые не могу понять,
зачем царапает тетрадь
карандаша сухая спица.

Я лучше чувствую беду.
Я в первый раз не на виду у всех
ищу ее названье.
И так нелепо рифмовать,
как к чьей-то боли ревновать
открывшееся мне незнанье.


* * *
Пух тополиный, как никто другой,
влиял на нас, меняя свойства крови.
Свалявшаяся сказка под ногой
неряшливо подошвы наши ловит.

Не узнают. И перечень обид,
подписанный противниками пуха,
на мокром подоконнике забыт,
оборванный на полуслове.

Теперь – несколько стихотворений-ретроспекций.


КАПЧАГАЙ
Бахытжану Канапьянову
Песчаный город Капчагай.
Он рос не возле очага,
над ним легенда не витала.
А был он, погруженный в сон,
сюда ветрами принесен –
клочок столичного квартала.

Среди степей, где поезда
идут, не замедляя хода,
искусственна его вода,
искусственна его природа.

Но на краю, где светофор
глядит в расплавленный простор,
мигает, полон опасенья,
надежно врытое в песок,
уже готово колесо
для будущего обозренья.

В разгаре утро. Мать пока
мою кровать не застилает,
вдоль подоконника стирает
дорожку тонкую песка.


АЛЬБОМ

Свет. Черно-белая вода.
Лицо, пока еще не в фазе
старенья. Бледный карандаш
проводит родственные связи.

Там, на канале, мой отец,
желтеющий с собой в разлуке
и забывающий о тех,
на чьих плечах он держит руки.

А я за кадром, мал на вид,
стою с лопаткой и вещами
и не могу остановить
бумаги ломкой обветшанье.


* * *

Алле
Конечный миг рисуется с трудом.
Зато виденью верю неизменно,
где в мир иной наш деревянный дом
с закатом переходит постепенно.

И день за днем, обличьем не стара,
моя незаменимая сестра,
вытягивая руку над гардиной,
ведет борьбу с растущей паутиной.

Она заранее включает свет,
чтоб комната успела осветиться.
Она всю ночь готовит мне обед
на несоленой медленной водице.


* * *
Мне ночью долго снился отчий дом,
как бы во исполненье приговора.
С покойницей, укутанной платком,
я брата в нем оплакивал живого.

Она и там была высокопарна,
души неосторожный старожил.
И жизнь моя вдруг показалась карой,
которую ничем не заслужил.

Сменю я имя, родину и расу,
пока опять навеки не уснул.
Сниму их, как монашескую рясу,
у изголовья положу на стул.

Бесплотней стану, тоньше и бледней,
чтоб дрогнули испуганные лица
и, кроме неуверенного “Эй!”,
никак ко мне не смели обратиться.

Следующее стихотворение называется “Случай в горах”. Ему действительно предшествовал случай – одно невыдуманное и с трудом поддающееся осмыслению переживание.

СЛУЧАЙ В ГОРАХ

Все видели его в лицо,
небритого, в помятой кепке.
Мы рано спать легли. Был сон
в горах на удивленье крепким.

Он должен был лишь сниться нам.
Но несколько мгновений странных
он шел бесшумно по камням
и таял в залежах тумана.

О нашей ночи между скал
мой друг, который был поэтом,
стихотворенье написал,
где не упомянул об этом.

Другой мой друг, что жил средь книг
и бородой страниц касался,
об этом запись в свой дневник
не внес, и вспомнить не пытался.

Он не ушел. Он невредим.
Он прячется под верхним веком.
Я скоро окажусь один
с моим небритым человеком.


* * *
Мне снился снег. Но непроглядна темь
за окнами, и рано подниматься,
хотя часы высвечивают семь
пятнадцать.

Ты ль это был, непонятый пророк,
пришедший миру возвестить о стужах?
Тебя ль мы не пустили на порог?
Твое ли тело растопили в лужах?

Кто прочитать успел твои следы,
круги разновеликие запомнил,
когда касался ты ночной воды
крупинками остроконечных формул?


* * *
Пройти испытание ванной,
где пахнет снотворно белье,
где страх посещает незваный
сознанье мое,

где чье-то проклятье былое
и начерно прожитый день
отмокшим невидимым слоем
меня покидают в воде

и шепчут, забытые глухо,
и жаждут вернуться назад,
и плещутся рядом, и в ухо
проникнуть хотят.

Мне их заговаривать робко,
мне с ними прощаться извне,
пока не спасет меня пробка,
мерцающая в глубине.

В продолжение темы воды – стихотворение о соленом туркменском озере Молла-Кора. В нем невозможно утонуть и можно плавать, даже если не умеешь: вода выталкивает. Интересное место такое.


* * *
Молла-Кора. Стоячая река.
Здесь можно плавать, не умея плавать.
По глади матовой скользят, как облака,
не подымая брызг, чтоб не заплакать

купальщики. Здесь трудно верить в боль
обид, измен, в дыхание азарта.
+45. В июле держит соль
надежней мягкотелого асфальта.

Всяк сам себе и лодка, и Харон
в безмолвном изучении излучин.
Два берега равны. И с двух сторон –
скупая роскошь зелени колючей.

Как ты права, недвижная среда!
Куда струить себя? Пески повсюду.
За горизонтом – город Небит-Даг.
На самом въезде – памятник Верблюду.

Еще есть вышки в двух часах езды,
качающие нефть для стран неблизких.
И больше – ничего. И нет воды,
кроме твоей, до самых волн каспийских.



* * *
О том, что карманный фонарик
не будет починен вовек,
о киселе, недоеденном
в ненаступившем завтра,
о том, что солдатик зеленый
не будет отыскан в траве –
надо же предупреждать,
нельзя же вот так внезапно.

Не торопись, не бойся.
Рисуя, глаза закрой:
длится в любую минуту
пыльных дворов сиеста.
Как только последнюю трещинку
на стену посадишь рукой,
город тебя припомнит,
не обделит наследством.

Наружу себя выговаривать –
скучно. Не стоит труда
ставить дни на учет,
прислушиваясь к распаду.
На чердаке голубином
звенящая нота “да”
не повинуется голосу,
не поддается ладу.

Завершить первую часть сегодняшнего вечера я бы хотел “Поэмой двора”. В ней есть несколько среднеазиатских реалий, которые, возможно, будут нуждаться в комментариях. Если что-то окажется непонятно – буду готов пояснить.



ПОЭМА ДВОРА


1.

Таскает воду Сабутхон-ака
под ноздреватый ствол гигантской груши.
Плоды устали криком истекать:
“Снимите нас! Спасите наши души!”
Но их не слышно. Шелестит вода,
и тянется система корневая
поближе к центру тяжести, туда,
где предки спят, в могилах дотлевая.


2.

Прохлада, мухи, скучный хлебный дух.
За белыми саманными стенами
стоит аяшкин кованый сундук.
И курпачи, что сложены не нами,
горой на сундуке. Мечталось мне
на курпачи, где, как картина, в раме
арабской вязью строки на стене
придуманы и сложены не нами.


3.

Назад, во двор. А жар уже расцвел.
Асфальтовые змейки перегрева
в углах двора. И лишь шершавый ствол –
живой прообраз родового древа –
навис шатром корявым надо мной
и мир двора большого продлевает.
А братья не торопятся домой.
А дядя мой деревья поливает.


4.

Как мне избыть мой бесконечный день,
мой белый день потерянного края?
В какие формы разум ни одень,
как ни скобли, из памяти стирая,
глаза закроешь – снова десять лет.
Земное остановлено вращенье.
Ком глины – в бездну едкую, и вслед
за ним дитя. И нет тебе прощенья.


5.

Наколотый на щепку богомол
противника не различает ясно.
Вернулись братья. Накрывают стол.
Пьют чай с лепешкой, сахаром и маслом.
Вот старший брат, минуту улучив,
кивает молча в сторону сарая,
где наши деревянные мечи,
и паутина, и земля сырая.


6.

Мы бьемся до победного, всерьез.
Мы метим в шею, голову и печень.
И весело, и боязно до слез –
но выбит меч, и защищаться нечем.
Убит. Азарт борьбы растрачен весь,
оставил только содранную кожу.
Как ссадина, полученная здесь,
на реки кинокрови не похожа!


7.

Но дайте срок. Покуда младший брат
не ведает еще и не гадает,
что топором от имени двора
он по стволу шершавому ударит.
Плоды разбились всмятку, переспев.
Едят их мухи, муравьи и осы.
Читает мать молитву нараспев,
а Сабутхон-ака все воду носит.


8.

Мой белый день, мой бесконечный день,
пока еще ты не свернулся в трубку,
ты подари мне всех своих людей,
наполни, напитай меня, как губку.
Коварно время. Быстротечен век.
На курпачи, что сопричастны тайне,
мечталось мне, туда, на самый верх.
Потом, потом… и не сбылось мечтанье.

Давайте сделаем паузу – чтобы я отдохнул от чтения и вы от него отдохнули.

Полина Суворова: Что такое курпачи?

>

В.М.: Это длинные стеганые ватные узбекские одеяла. Их сворачивают гармошкой, и они вырастают на сундуках вдоль стен дома буквально до потолка, образуя причудливые такие сооружения. На них спят, ими укрываются. В каждом узбекском доме есть курпачи. p> >

Юрий Подпоренко: “Аяшкин” – это слово, наверное, тоже нуждается в пояснении.p> >

В.М.: “Ая”, “аё” – это обращение к матери. “Аяшкин сундук” в данном случае – сундук, стоящий в материнском доме. В какой-то мере применительно к узбекскому дому справедливо говорить не “отчий дом”, а “материнский”. Когда мать стареет, обрастает невестками, внуками, внучками – она становится центром этого микрокосма. p> >

Полина Суворова: А отец?p> >

В.М.: Отец, когда стареет, становится всеми уважаемым аксакалом, но держится дом – внутренний уклад, система иерархий внутри семьи – все же больше на матери.p> >

Санджар Янышев: Вадим, есть ли разница в произнесении между узбекским “акя” и киргизским? На письме в узбекском – “ака”, но произносится – “акя”. Ты произносишь: “ака”.p> >

В.М.: Да, действительно: в поэме – “ака”, потому что действие происходит в среде киргизских узбеков. Там узбекская речь звучит немного жестче: киргизское окружение накладывает отпечаток – и на лексику, и на произношение. Узбеки в Кыргызстане – это особая этническая общность. Да и в самом Узбекистане, как ты знаешь, узбек узбеку рознь.p> >

Инга Кузнецова: Можно вопрос-реплику? То, что ты, Вадим, прочитал, по крайней мере в первой части, показалось очень выпуклым, зримым и даже вызвало ассоциацию с Вермеером. Как я поняла, твоя осознанная задача – остановить мгновение. Вернее, сделать так, чтобы оно длилось. Как у Вермеера молочница бесконечно льет из кувшина молоко. Означает ли это, в твоем собственном восприятии, перевес зрения над слухом, перевес живописи над музыкой?p> >

В.М.: Мне кажется, при восприятии стихов со стороны легче ответить на этот вопрос. И, скорее всего, ты на него уже ответила. Пожалуй, это так: живопись преобладает над музыкой. Когда пишу, я в большей степени рисую картинку, чем пытаюсь передать какие-то созвучия, которые бы иллюстрировали, что происходит. p> >

Герман Власов: Насколько важен для тебя дом, очаг, семья? В твоих стихах часто ощущается присутствие женской руки – смахивающей ли паутину, стирающей песок. И даже в описаниях природы – все равно там присутствует кто-то близкий.p> >

В.М.: Внутри стихотворения живые люди, неживые предметы – они неразъемны. Они прорастают друг в друга. А семья для меня – важна. В какой-то момент, в начале твоего вопроса, я даже испугался: о чем ты спросишь.p> >

Виталий Науменко: Если взять немного шире... Ташкентских стихов у тебя много. Чувствуется, что там ты укоренен. А московское пространство – насколько оно тобой обжито? Может ли оно присутствовать в твоих стихах? Или то, что ты делаешь, – это сплошная ретроспектива?p> >

В.М.: Надо оговориться: все, что я читал до сего момента, написано до переезда в Россию. Могу сказать, что московское пространство – для меня, скорее всего, топос еще не освоенный. Я более или менее справился с волгоградским. В те два года, что жил там, мне писалось легко и много. Есть ли у меня московские стихи? Наверное, нет. Может, появятся в будущем.p> >

Виталий Науменко: А с чем это связано?p> >

В.М.: С Москвой. Если бы я жил только в Москве или только в Подмосковье – было бы проще. А так мне приходится осваивать еще и дорогу. Скажем так: на ходу вынашивать труднее. p> >

Санджар Янышев: Волгоградские стихи прочтешь?p> >

В.М.: Конечно, как же без волгоградских. Но перед этим хотел прочесть несколько стихотворений из цикла “Цветы и зола”. В нем была предпринята попытка смоделировать детское сознание и написать нечто не для детей, но изнутри ребенка.p>


Из книги “ЦВЕТЫ И ЗОЛА”


* * *
От тяжелых гусениц
спасу родную улицу.
Пьяница бульдозерист
на нее не сунется.

Не подъедет экскаватор
с многотонной гирею
покрывать мою кровать
штукатуркой с пылью.

Пусть испишут в тресте акт
подписями гадкими –
напущу цепных собак,
перебью рогатками.

Я – кощей стареющий
с тридевятой улицы,
вороньем и воробьем
гимны мне поются.

Под небесным куполом,
под зеленым луком
во дворе зарыт сундук
с моим волшебным духом.

Там взамен
стен и мин,
для войны пригодное,
пугало растет над ним,
злое, огородное.


САЗАН

Была ему набрана ванна.
Я к ней приближался с отцом.
Там темное тело сазана
лежало недвижным пловцом.

Из ванны его вынимала
огромная чья-то рука,
и на пол упало немало
воды у него с плавника.

Я думал: он в дальние страны
в багажнике едет сейчас
и скоро навек перестанет
по-рыбьему помнить о нас.


* * *
Я узнал в середине дня
от Кольцовой Тани:
Лева Гусев ждал меня
со своей компанией.

И теперь я этим прямо
крайне озадачен,
так что даже папа с мамой
волноваться начали.

Хоть и встречу я его
доводами кроткими,
будет с Левой разговор
чересчур короткий.

Но бояться хулигана
нас не учит Родина.
Гнать его метлой поганой,
обществу не годного!

Что облил водой дежурных,
что ругался матом –
без раздумий подтвержу
перед любым вожатым.

Вот отдельные штрихи
к портрету Левы Гусева.
Раз пишу о нем стихи,
значит, не боюсь его.


ДИНОЗАВР

Где поблескивают рельсы,
много тысяч лет назад
выходил на солнце греться
царь природы – динозавр.

В розовеющей дали
папоротники цвели.
Время медленней бежало
вкруг нетронутой земли.

Он об этом и о том
мыслил кожей и хребтом.
Сквозь него трамваи плыли,
двигались автомобили.

Но, стальных не видя тел,
пред собою он смотрел
и ложился на дорогу,
смутно чувствуя тревогу.


ПРОБУЖДЕНИЕ

Вчера я проснулся не в мягкой постели,
а с тесной решеткой вокруг головы.
Трибуны вопили и громко свистели.
Угрюмо молчали косматые львы.

А Марк-гладиатор в домашнем халате
сидел на кушетке ногами в тазу.
И солнце сияло. И громы некстати
прокатывались то и дело внизу.

И крикнул я Марку: “Вернись во все это!
Съедят твое тело – куда полечу?”
Но Марк по-латыни давал мне советы
и мысленно хлопал меня по плечу.


НОЧЬ ОТЦА

Вокруг отца посетители вертятся,
прямо к постели идут, незваные,
не сознавая, что просьбы во сне
теряют законные основания.

Поэтому на все бумаги подряд
он ставит печать без сомнений и дрожи,
пока глаза у него горят
непогашенным светом в прихожей.


ЛЕС

В заброшенной фабрике ржавчина, сырость,
разбитые стекла и грязь.
Но прямо на крыше у фабрики вырос
росток, никого не спросясь.

Он будет тянуться еще много лет,
рассеивая семена, –
и значит, там скоро появится лес
на будущие времена.

Когда на земле воцарится раздор,
и скроются рыба и зверь,
и Красную книгу за черным дроздом
захлопнут, как тяжкую дверь,

когда наши детские игры остудит
последний и праведный суд –
родятся в лесу непонятные люди
с очками на длинном носу.

Не зная о наших победах и бедах,
лихие столетья спустя,
в тени проводить будут дни и в беседах,
густым опереньем блестя.

Где нам и не снилось, где так не бывает,
где лишь удивись и замри –
носатые люди гуляют от края
до края квадратной земли.

Юрий Подпоренко: Может быть, не московское, но российское стихотворение, потому что только в России можно встретить деревце, растущее на крыше. В Средней Азии неполиваемое дерево в таком месте не вырастет.

>

В.М.: Вы угадали: это стихотворение написано в России.p>

Несколько стихотворений, написанных после переезда из Ташкента


ДУША

“Что же ты все больше о телесном,
что же так наивна и слаба?
Ведь уже почти открытым текстом
говорит суровая судьба.

Отчего в преддверье скорби вечной
ты, душа, упорствуешь в грехе?” –
Смуглотелой девочкой-узбечкой
на лугу танцует вдалеке.

Облакам и утреннему солнцу
оставляет в травах след босой.
Запрокинув голову, смеется,
пропасти не видя под собой.


* * *
Что толкнуло сбежать
вниз по крутому откосу –
не помню, но быстро
кончился рост, и чуткая крыша реки
сомкнулась над головой,
отменяя теченье.

Две огромных руки
до первого вдоха
вырвали из теплой утробы –
сразу мокрый, испуганный, –
но успели увидеться черные травы
на затопленном склоне. Зеленым
солнцем пронизанный мир.
Радость стоянья на дне.

Плавать с тех пор не умею.


* * *
Цветные рыбки по обоям
плывут судьбе наперерез.
Переселиться нам обоим
в их нежилой подводный лес.

Вот я – ушел прозрачным боком
в нестройно мыслящий тростник.
Вот ты – большим янтарным оком
косящая на мой плавник.

В ночь на микрон, на миллиметр
сближаемся. Текут века,
жильцы проходят незаметно,
и не кончается река.

* * *
О, хороши сады за огненной рекой…
В. Ходасевич.
Безмолвствуют сады за огненной рекой,
где черное висит медлительное солнце, –
лишь камень с хриплым стоном шевельнется
под неуверенной ногой.

Мерцающий мой друг – приветливая мышка,
Атос, Портос и косолапый мишка
задумчиво сидят на берегу.
Вниманья их привлечь я не могу.

Катулл без воробья, без ласточки Державин,
неразличимы в после-бытии,
следят, как, с этих пор неотменим и равен,
Савельев, полотер, выходит из ладьи.

ГОРОД

В кабинке шаткой чужака
напрасно к небу поднимают –
необозримые века
лукавой сказкой подменяет

обманщик-город. В свой черед
и я бродил по теплой пыли.
И разум спал. И ничего
глаза в пыли не находили.

Состарившись, приду опять
в чинар высокое собранье
босыми пятками читать
развернутую книгу Брайля.

* * *
Куда по кухонной вселенной
бежит он от угрозы мнимой?
Зачем колючие колени
несут сухое тельце мимо

карандаша, квадратной башни
будильника, стоящих в ряд
кассет – домашних и нестрашных
на первый человечий взгляд?

Спешит он вверх, но гасит скорость
горшка виниловая стенка,
где наступает он на голос
в гармошку согнутой Шульженко.

Поднялся. Замер на высоком
краю, тревоги не храня, –
как я под неусыпным оком
на глади выходного дня.


* * *
Отчалить случайным движеньем во сне,
не мучась, не каясь,
овечьей тоски не вкусив напоследок –
такая судьба есть.

Сойдутся друзья удивленно глядеть,
не ведая брода, –
верны навсегда и стройны навсегда
и чернобороды.

Нет-нет и украдкой заглянешь сюда
в трудах суеверных:
течет ли еще голубая вода
у памяти в венах?

* * *
Нет, не покинут человек.
Метеосводка – весть о небе.
Помятый магазинный чек –
напоминание о хлебе.

Вот дышит спящая жена
за рамками стихотворенья,
неповторимостью страшна,
бесшумным таинством старенья.

На ощупь ноги второпях
спускаешь. В тапочках непарных
тебе ль, бессонный черепах,
бежать от дум высокопарных,

в плену живого уголка,
коробочки исповедальной?
В иллюминаторе глазка
чужая дверь, как берег дальный.


* * *
Проспать весну с ее ознобом,
с ее двором, где день-деньской
намокший снег, не помня неба,
совокупляется с землей,

и спохватиться в странном мире,
зеленом мире. Ну и что ж?
В цветы и птицы будешь принят,
как только облака сочтешь.

Но зренье новой пищи просит
и обрывает счет на двух.
Собака лает. Ветер носит
над домом тополиный пух.

* * *
Дом пропитан тьмой неизлечимо.
Тают стены. Ощупью – в кровать.
Ты уже почти неразличима,
не окликнуть, слов не подобрать.

Можем ли, смежая на ночь веки,
думать, что воротимся сюда,
расставаться, словно не навеки?
Черная вода, громады льда.

И плывут неведомые двое,
вылитые в горнем хрустале.
Беззащитны перед каждой волей,
перед каждой вещью на столе.

* * *
А помнишь, в ледяной купели,
где промелькнула возле ног
спина испуганной форели,
ты долго выстоять не мог?

Не нов для мира ты, не вечен.
Тебе не предоставят кров
укромные тела скворечен,
огромные тела китов.

Уйдешь, оставив без присмотра
и стол, и дом, и урожай, –
уже наутро буквы стерты,
пуста заветная скрижаль.

Но никогда шагнуть не рано
в ту воду: во вчерашнем дне –
реки извилистая ванна
и рыба-молния на дне.

Ну, и в завершение этой части – большое стихотворение, которое называется “Памяти Шишкина”.


ПАМЯТИ ШИШКИНА


1.

В разлуке все равны издалека,
на расстоянье вытянутой мысли.
Под Рождество колеблется рука
к невозвращенцам тень твою причислить.
Что изменилось, если не забыт
твой голос, если Интернет хранит
твои составленные неумело
по-детски однострочные “и-мейлы”?


2.

Осталась мелочь. Минут сорок дней –
не затворяя за собою двери,
войдет в квартиру пыльную Андрей,
найдет в шкафу рецепт “Кровавой Мэри”,
записки, снимки. Факультетский хлам,
оцифровав, добавит он к стихам,
чтоб стал объемней образ твой и гуще
в том времени, куда ты не был впущен.


3.

Ты был Ташкентом каждому из нас.
Тебя в воспоминания как камень
краеугольный клали. В этот час
мемориальный город твой меж нами
распределен, безоблачен и тих
и не проснется от шагов твоих,
когда на свет выходишь ты, бесплотен,
из сумрака сутулых подворотен.


4.

Кто много пьет, тот слаб и бескорыстен.
Не потому ли с легкостью такой
ташкентский дембель Ваня Охлобыстин
чертил татуированной рукой
в грядущую коллекцию автограф?
Не потому ли Файнберг, не отвергнув
вниманья твоего, тебе читал
во весь свой хриплый раненый вокал?


5.

В твоем раю начала девяностых
сухой Уотерс шепчет и кричит.
Твой дом кирпичный обратился в остров,
над зеленью плывет, многоочит.
Ты всех собрал – и Виктора, и Марка.
На крышу, загорать, пока не жарко!
Кого страшит, что сразу за углом –
небытия кромешного разлом?

Уходит солнце в тень в твоем раю.
Пока гудрон хранит нас, остывая,
мы посидим немного на краю,
корнями до земли не доставая.

Коль скоро прозвучала фамилия Файнберга, хотел бы сказать два слова об этом недавно ушедшем из жизни ташкентском поэте – наверное, самом любимом и самом популярном в Ташкенте. Это большая утрата для города, для его духа, для его литературы. И мне хотелось бы прочесть одно стихотворение Александра Файнберга. Когда-то я впервые узнал о нем именно по этому стихотворению, и до сих пор оно у меня – одно из любимых.


Александр Файнберг

РОДИНА

Меж знойными квадратами полей
она легла до самого отрога –
гудроновая старая дорога
в тени пирамидальных тополей.

Я в юности не раз ходил по ней
с теодолитом и кривой треногой.
Я пил айран в той мазанке убогой,
где и теперь ни окон, ни дверей.

Печальный край. Но именно отсюда
я родом был, я родом есть и буду.
Ау, Европа! Я не знаю Вас.

Вдали орла безмолвное круженье.
В зубах травинка. Соль у самых глаз.
И горестно, и счастливо мгновенье.

Я думаю, что назрела необходимость в паузе перед последней частью. И если есть вопросы, я отвечу.

>

Герман Власов: Такое впечатление, что время в ранних стихах у тебя и после переезда в Россию немного изменилось – оно стало более быстрым…p> >

В.М.: Это опять-таки сложно заметить изнутри. Когда сидишь в каком-то движущемся пространстве - вагоне ли, салоне, - то можешь судить о скорости движения по тому, как быстро движется пейзаж за окном. Но если смотришь не в окно, а на что-то прямо перед собой, то скорости не замечаешь. p> >

Герман Власов: Получается, что ты словно живешь в двух временах: в ретроспективе, в воспоминаниях, – и в быстром настоящем.p> >

В.М.: Видимо, так и живу.p> >

Виталий Науменко: Вадик, я недавно читал твою прозу в свежем номере “Нового мира”, поздравляю. Насколько сложно хорошему поэту писать хорошую прозу?p> >

В.М.: Наверное, сложно. В моем случае единственное, чем может помочь поэт прозаику, это то, что чаще всего проза пишется на какую-то тему, уже надкусанную поэзией. То есть успеваешь коснуться чего-то в стихах – и позже за это берешься в прозе. Происходит прожевывание и переваривание того, что уже было надкусано в стихотворении p> >

Дмитрий Бак: Проглатывание забыл.p> >

В.М. Да, проглатывание, как без этого. Не проглотишь – как будто и не писал.p> >

Инга Кузнецова: Вадим, у меня реплика опять. Если сравнивать стихи, которые ты читал в первой порции, и волгоградские стихи, то – подхватываю начатую Германом тему дома – заметно следующее: дом – это уже совершенно не тот материнский дом, о котором говорилось вначале. Это дом с щелями, тенями, в нем сквозит, в нем все непонятно, неоднозначно. Но появляется возможность воспринимать весь мир как дом. То есть, грубо говоря, сквозь эти щели видно луну в небе. И есть ощущение какого-то большего пространства. Может быть, оно не так мифологически и райски счастливо, как детское, раннее, но оно многогранней и сложней. Как тебе кажется?p> >

В.М.: Мне кажется, что уюта в последних стихах, действительно, меньше, а щелей и сквозняка больше. p> >

Инга Кузнецова: Я хотела сказать, что это не хорошо и не плохо, а просто по-другому.p> >

В.М.: Теперь я прочитаю по одному стихотворению из переводившихся мной в разное время узбекских авторов. Некоторые из этих текстов вам, возможно, уже знакомы: они вышли в этом году в антологии “АнорГранат”, составленной Санджаром Янышевым.


Ахмад Ташходжаев

ТОСКА

У меня в опустевшей груди
Беспризорные ветры поют.
Чьи-то тени, былого следы,
Населяют ее неуют.

Что рассталось с душой навсегда,
Словно птица – с родимым гнездом?
Детства ли, улетевшего вдаль,
Не хватает мне в сердце пустом?

От ветров перемен и разлук
Я склонялся к земле вновь и вновь.
Ты ли душу покинула вдруг,
Моя первая в жизни любовь?

Выжигал мое сердце дотла
Одиночества медленный жар.
Вам, друзья из родного села,
Уголок этот принадлежал?

То надежда ласкает меня
Ожиданьем обещанной встречи,
То тоска среди белого дня
Мне наваливается на плечи.

Так в мечтаньях, не знаю о ком,
Тают ночи мои без следа.
В шуме улиц, в дыму городском,
Устремляются дни в никуда.

У себя в опустевшей груди
Ничего не могу отыскать –
Лишь любви отступившей следы,
По ушедшему детству тоска.

Птицам радости не долететь
До безжизненных этих пустот.
В душу льющийся солнечный свет
Не заполнит ее, не займет.

Если даже до края земли
По бессчетным дорогам дойти,
Не развеять мне, не утолить
Безымянной моей пустоты.


Белги

* * *
Ты этот вечер отпусти, ты отступись
от этих сумерек, закрой глаза, окно.
Увянет облако, умолкнет пенье птиц.
Пыль серебром на крышу ляжет, как на дно.

На фото девушка – вот все, что сохранил?
С дерев до срока осыпается листва.
Оставь в покое этот вечер, не держись…
И ты когда-нибудь,
и ты в один из дней…


Фахриддин Низамов


ВЕСЕННЯЯ РАЗЛУКА

Ты зачем прилетела сюда, сова,
в этот свет дневной, в этот мир живой?
То, что ищешь ты, здесь найдешь едва ли.
Не моргай надо мной, не крути головой.
(В руку сердце свое беру...)

Всё в цвету – видишь? – осени нет и следа.
Ни заброшенных стен, ни развалин здесь.
Ты ошиблась, птица, ты не туда
принесла на крыльях дурную весть.
(Прячу сердце свое за спиной…)



Рауф Парфи

* * *
Соберусь, отправлюсь однажды в путь.
Будешь сидеть у окна с утра,
оцепененье не в силах стряхнуть,
мысли, как четки, перебирать.

Вновь и вновь исполненный боли взгляд
застывшую улицу будет пронзать,
требуя взятое ею назад.
Но потерю придется тебе признать.

Слезы высохнут. Станут в окне видней
вдоль пустынной дороги карагачи.
Жизнь отнимет меня в один из дней –
смерть обратно тебе вручит.

В завершение вечера я исполню цикл стихотворений, который называется “Вариации на темы рока”. Импульсом к написанию этого цикла послужили рок-композиции западных исполнителей разных лет. Каждый текст в нем будет предварен музыкальным эпиграфом. Исполнять этот цикл подобным образом еще не пробовал. Что из этого получится – не знаю. Вам судить.


ВАРИАЦИИ НА ТЕМЫ РОКА


INTRO

Вызывающе хрупкие, неудобные, непрактичные,
с дорожками, лишь по наитию различимыми,
красавицы, плавно покачивающие
бедрами виниловой ночи.
Эту музыку можно посадить на иглу
и заляпать руками.

PROCOL HARUM. FIRES (WHICH BURN BRIGHTLY)

[Музыкальный фрагмент]

Она была оттуда, из старого “Горизонта”,
солнечным днем впускавшего в аквариум фильма
мебель, ковер, окно и вздыхающую занавеску.
Из этих “Розыгрышей”, черно-белых “Валентин”
и “В моей смерти прошу винить…”.
Но как просочилось за железный занавес
мое герметично хранившееся время?
Неисповедимы пути мелодий.
Я купил ее у седого фарцовщика
с волосатой грудью, запахом изо рта
и татуировкой на левой руке,
которой он продавал мне пластинку.
Странно, что я его не ударил.

DAVID BOWIE. LIFE ON MARS?

[Музыкальный фрагмент]

Микки-Маус, Кот-в-сапогах,
Белоснежка и гномы,
за руки взявшись, танцуют
посреди каменистой пустыни.
Музыка им не нужна,
а стало быть, и воздух не нужен.
Зрители им не нужны,
ибо камеры нет в нарисованном
замкнутом мире.
Шторы задернем – небо бледнеет –
выключим свет…

PINK FLOYD. VERA

[Музыкальный фрагмент]

Когда мал или болен,
не смотришь на груди и бедра.
У этой маленькой старшеклассницы
были пшеничные волосы,
хрупкие руки
и имя Вероника, словно из какой-то
“В гостях у сказки”.
Встреченная на перемене
в изломанном, из корпуса в корпус тянущемся
коридоре (на его преодоление в оба конца
уходила вся перемена),
она искупала собой бряцанье пеналов,
вызовы родителей к директору,
стояние у доски.
Рано звонок на урок,
но времени много,
чтобы не торопясь повзрослеть
и жениться на Веронике.
Где они теперь, весталки дряхлеющей религии,
комсомолки-вожатые в алых галстуках –
этот последний оплот, женский батальон
бессмертного бровеносца,
слабым манием руки посылаемый
в гудящие классы?
Товарищ-Время,
казавшееся резиновым,
тянулось так долго,
но порвалось в один миг.


DEEP PURPLE. SHIELD

[Музыкальный фрагмент]

Плюшевый медвежонок
идет по зимнему лесу.
Бусины глаз, не умеющие моргать,
с любопытством смотрят на снегопад –
белый кровоток спящих стволов.
Клыкастые чудища,
сотворившие его по образу-подобию своему,
не встретятся на пути:
медвежонок не пахнет
кровью и молоком.
Да и кто велел ему
покидать свое место на коврике
ради встречи с богами.


DOORS. STRANGE DAYS

[Музыкальный фрагмент]

Неотступная юношеская фантазия:
я заброшен на секретный объект,
еду в лифте с вражеским генералом.
Он заговаривает со мной.
Не разобрав вопроса,
зажмурившись, отвечаю
на школьном нелепом английском.
“Oh, You’re o’key”, –
хлопает по плечу генерал,
выходит из лифта.
Я понимаю, что принят, прощен.
Больше не будет унылых линеек
и сборов металлолома.
Будут зеленый Вудсток,
бородатые “Криденс”,
Дженис Джоплин,
пахнущая бензином и сексом.
Они говорят:
выбери столетье, живи в нем,
обустраивайся…
Но время стареет раньше меня,
лишается вкуса и запаха.
Вот уже только хаммонд Манзарека
лопается на зубах
красной икринкой.

T.REX. CHILDREN OF RARN

[Музыкальный фрагмент]

Черный художник
на прозрачную плоскость
небывалые краски наносит.
Подымаясь на цыпочки,
силится дотянуться повыше.
Что узнаёшь в картине?
Дедовский старый ковер.
Те же цветки-завитки,
носатые морды узоров –
но вместо полинявшего, облысевшего ворса
краски горят небывалым огнем.
Только бы не обернулся…

PINK FLOYD. HIGH HOPES

[Музыкальный фрагмент]

8 минут 6 секунд
на прожитие жизни.
Поле ржаное,
звон колокольный, обратный отсчет.
Разве друг тебя не предаст
на четвертой минуте?
Или с женой не простишься
на исходе седьмой?
Все уже было. Пустишься в поле –
заблудишься в поле.
Где-то вдали
колокол смолкнет.
Тьма упадет…

>

В.М.: Это все. Если есть вопросы – отвечу. Если нет – продолжим общение в другом формате.p> >

Дмитрий Бак: А музыка вся не сегодняшняя, насколько я понял. Это неспроста? Почти все из прозвучавшего я знаю и слышал более или менее давно.p> >

В.М.: Да, здесь самая свежая вещь – это Highspan> Hopes из альбома “Пинк Флойд” 94-го года.

>

Дмитрий Бак: Это что-то дорогое для тебя?p> >

В.М.: Просто интересно было, как какие-то сходные ростки всходили по обе стороны “железного занавеса”.p> >

Дмитрий Бак: А нельзя было иллюстрировать это советским роком?p> >

В.М.: Скорее всего, нет. p> >

Дмитрий Бак: Был важен чужой язык?p> >

В.М.: Да, ты совершенно прав. Эта музыка воспринималась, в отличие от песен на русском, не столько как непосредственно текст, сколько в качестве некоей звуковой, не вполне постигаемой формы, оболочки. А английский текст прорастал позднее, со второго дна, после какого-нибудь десятого прослушивания. Поэтому и текст вариаций не коррелирует с текстами англоязычных первоисточников напрямую. p>

Что ж, большое спасибо всем!




Просмотров: 57 | Добавил: yountast | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0

Меню сайта
Мини-чат
200
Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 0
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа
Поиск
Архив записей
Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Copyright MyCorp © 2016
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz